Огни рампы в академдраме в 203-й раз в один день с началом Олимпийских игр в Сиднее, что дало повод ее директору В. Вихрову связать эти два события, как самые значительные на тот момент. Губернатор И. Скляров назвал наш
ПЬЕСА, на крыльях архангелов долетевшая до нас с берегов Вислы, заключает в себе все особенности национального осмысления быстротечности и однократности земного бытия: самоиронию польского детектива, «кабачковую» афористичность Ежи Леца, земляка и тезки автора, Ежи Юрандота, и — в рамках дозволенного, ибо последний, возможно, вполне правоверный католик, — озорной взгляд на ветхозаветные предания с позиций философа, подвергающего все сомнению. Хотя состав персонажей и, соответственно, их костюмы — самые что ни на есть «интер»: древнееврейского, античного, византийского и восточного стилей. Столь же полноправный участник представления — ажурные деревянные декорации народного художника Латвии (Белявский много лет работал в Риге и уже ставил там эту притчу) Татьяны Швец, символизирующие все институты общества — от Дома Законодателя, почившего в бозе и увековеченного в памятнике, до дома терпимости. И вот в этом полувоздушном интерьере глав-реж-дебютант дает работу, по сути, всему творческому составу — как резвой молодежи, так и мудрому ветеранскому корпусу. Все они разыгрывают сюжет о том, как в некий город, погрязший в пороках, являются три посланца Всевышнего с поручением им явить здесь хотя бы десяток праведников с тем, чтобы спасти это капище разврата от кары небесной. Еще много столетий остается до рождения Мессии, который расплатится за грехи всего рода людского собственной жизнью и всепонимающе снизит планку: даже один кающийся предпочтительнее ста праведников обретет вечное спасение. А пока ищут десять надежд, как футбольную команду без вратаря. Первая часть зрелища, продуманно чередующего шоу с «моралитэ» (зонги М. Хейфеца на стихи М. Мараша), являет собой парад искушений, угрожающих вечной погибелью не то что жителям Содома и Гоморры, но даже самим миссионерам. И здесь на всю катушку резвятся в образах судей-архангелов А. Алашеев, А. Фирстов и М. Фатеев бывшей любовницы главного Законника — Л. Дроздова, разбитной бандерши — М. Алашеева, вечно пьяного местного Вергилия — Г. Демуров, дельцов, путан, служанок и матрон — среднее и молодое поколения театра.
Аналогия с любой общностью — ну и, конечно, в первую голову современной российской — столь же соблазнительна, сколь и уже шаблонна. Поэтому, когда во второй части интрига размывается калькой с наших выборных баталий и парламентских фарсов, спектакль теряет динамику. Становится немножко утомительно от разжевывания того, что и по жизни усвоено публикой прочно; где власть, там и коррупция где суд — там и неправда, не согрешишь — не покаешься, ну и т. п. И финальный монолог девятого, предпоследнего «праведника» (десятого так и не нашли) Иоаса, он же обервор по прозвищу Негодяй (А. Хореняк) — дескать, обрести нимб святого чревато потерей смысла жизни, — вот и все резюме вариаций на тему, что человеческую природу как не удалось исправить за тысячелетия, так, очевидно, и не удастся. Но смотрится этот карнавал зубасто и весело, ярко и бесшабашно, как русский праздник Нептуна перед концом света.
О. Митрофанова.
