(Нижегородский театр драмы, «Подходцев и двое других» по повести Аркадия Аверченко, режиссёр и автор инсценировки Анатолий Фирстов)
…Однажды, на излёте «прежней» России, в одном большом, но безымянном городе судьба свела вместе трёх молодых людей – остроумных, дерзких и легких на подъём. Инициативный и рациональный Подходцев (Андрей Соцков), застенчивый, но деятельный Громов (Валентин Омётов) и добродушный ловелас Клинков (Евгений Зерин) в одночасье стали друзьями и устремились в долгое плавание по волнам жизни навстречу приключениям, которые сами же себе и придумывали, руководствуясь своей неуемной фантазией и тягой к веселью. А выдумка их оказалась поистине безграничной: то они издают сатирический журнал, то стреляются на дуэли, то разыгрывают (совсем не безобидно!), своего приятеля, то вдруг по очереди вздумывают жениться... Обстоятельства в итоге одерживают верх над человеческой волей, как это обыкновенно и бывает, и троих друзей течением неумолимо идущего вперёд времени разносит по разным островам. Не без надежды, впрочем, на возрождение былого порядка дел...
***
« – Мне пришла в голову мысль.
– И как же она себя чувствует в этом пустом помещении?»
(Из диалога персонажей А. Аверченко)
«Подходцев и двое других» – самый, вероятно, лично-режиссерский спектакль из ныне идущих в театре драмы. Анатолий Петрович Фирстов мало того что написал инсценировку повести Аркадия Аверченко и перенес её на сцену в качестве режиссера, так еще и вынашивал идею спектакля четверть века! Он сам изначально собирался играть Громова – я верю, это был бы очаровательный, по-фирстовски эксклюзивный, запоминающийся герой! – но не случилось, не срослось. По стечению обстоятельств Подходцев увидел нижегородского зрителя, а нижегородский зритель познакомился с Подходцевым в год столетия трагического крушения Российской империи и – случайность ли, что именно тогда появился Подходцев сотоварищи? – выхода из печати повести Аверченко.
Ностальгия по ушедшему, тихая грустная тоска, звучащие между строк повести и между слов спектакля, понятны и искренни, близки и сопереживательны. По той именно России, в которой жила эта троица (Подходцев, Громов и Клинков), тоскуешь. По ним именно – умеющим дружить, любить, беречь друг друга – ностальгируешь.
Возможно, по этой искренности отношений, душевной открытости и человеческой деликатности пророчески тосковал и сам Аверченко сто лет назад, предчувствуя и скорбя. Может быть, точно это уловил в его прозе артист Фирстов и так остро-пронзительно, сквозь смех вывел на сцену спустя много лет ожидания Фирстов-режиссер.
Впрочем, дореволюционного в спектакле немного, пожалуй, только текст – богатый, густой, насыщенный элегантными словооборотами, каковые мы ныне если и используем, то только в высоком стиле письма, и при этом легкий, живой, щекочущий чувство юмора заинтересованного зрителя. Никаких примет эпохи, кроме духа ея... А дух как раз в тексте. Текст придает спектаклю непривычное, но приятное для современного уха звучание и особую уютно-приятельскую атмосферу.
Смещение хронометража на десятилетие вперед от описываемого Аверченко угадывается лишь по дамским будуарно-легкомысленным и ярким как перья райских птиц платьям а-ля 20-е. Но это, невесть для чего предпринятое смещение, в сущности не так уж и важно. Герои словно бы живут над временем. Только в повести – до, а в спектакле после всего того, о чем мы знаем из учебников истории. Но и там, и там – над временем и вне его. Нет, они – не мы, даже не рядом с нами. Они что-то обобщенно-прекрасное и эфемерное, как неожиданно доставленный сильно припозднившейся голубиной почтой привет из прошлого от дальних и давно почивших, но отчего-то все равно любимых родственников.
Актеры, занятые в «Подходцеве», как, собственно, и их герои, молоды, а некоторые даже совсем юны (очаровательная Саша Зерина, играющая девочку Валю). Режиссер дал своим подопечным и коллегам по актерскому ремеслу прекрасную возможность проявить себя, и те ею воспользовались: кто-то с большим успехом, кто-то с меньшим.
Безусловно, заметными актерскими работами стали «дефективный» разносчик газет и юркий любвеобильный офицер в одинаково эффектном исполнении Павла Ушакова, оскорбленный аристократ-художник-дуэлянт Урываев Александра Мамаева, строгая, элегантная и любопытная «домоправительница» Марины Львовой и Светланы Бутермановой, ветреная и роковая красавица Марья Николаевна Марии Мельниковой и Алины Ващенко и, конечно же, переспелая невеста в «жутких розочках» с волосами цвета пакли, которую хоть и в одном ключе, но совершенно по-разному представили две актрисы – Алена Глазырина и Наталья Кузнецова. Брачный «танец с шалью» этой последней героини наравне с несколькими другими оригинальными находками (вроде великолепного брата-горца в папахе и черкеске, который в повести Аверченко хоть и брат, но вовсе не горец) делают спектакль выпуклым, смешным и однозначно запоминающимся.
Три дружных товарища, «словно бы созданных друг для друга», в сценическом воплощении Андрея Соцкова, Валентина Омётова и Евгения Зерина, при некотором несовпадении внешних данных с описанными в повести, тем не менее очень точно отображают темпераменты персонажей по Аверченко: Подходцев именно прямой и быстрый, Громов – тихий и меланхоличный, Клинков – капризный и непостоянный.
После премьеры, «по горячим следам» впечатлений один именитый артист сравнил двух своих младших товарищей по театру, исполнителей ключевых ролей Громова и Клинкова, с мощными локомотивами, толкающими вперед всё действие. Аналогия красивая и справедливая, но не вполне точная. В данном конкретном случае более подойдет другая, но тоже вполне себе «транспортная» параллель с русской птицей-тройкой, где повозка – это собственно весь спектакль как он есть, пассажиры в ней – это проходяще-второстепенные персонажи, кучер – режиссёр, а везущие повозку и пассажиров кони – это три главных героя истории Подходцев, Громов и Клинков.
«Обязанности» в тройной упряжке обычно распределяются просто: коренник, то есть центральный конь, запряженный в хомут и оглобли, несёт основную нагрузку, он идет рысью, задает общий темп езды, тормозит на спусках, лавирует на поворотах, а пристяжные, бегущие галопом, помогают кореннику тянуть повозку и совершать маневры на дороге. Тот, кто хоть однажды видел русскую тройку, не мог не заметить, каким парящим, обманчиво легким выглядит со стороны этот кажущийся расхристанным, не в одну ногу бег. Соединение трех, на разную работу направленных сил в одну большую общую силу как раз и дает то самое удивительное ощущение полета, за которое упряжь-тройка получила свое поэтическое сравнение с птицей.
В идеале все так и происходит. Но только в идеале. На деле же часто получается (и тут речь уже не про коней), что кто-то не справляется со своей частью работы, потому что еще пока не совсем осознает, что и как ему полагается делать.
На деле Подходцев, согласно замыслу авторов повести и инсценировки являющийся как раз тем самым коренником, то есть по идее главной движущей силой всего спектакля (исходя даже из самого его названия), вместо того, чтобы сиять и властвовать, тянуть за собой повозку и управлять темпоритмом бега, невольно оказывается в роли простодушного хитреца-Чебурашки, действующего по принципу «я понесу чемодан, а вы понесёте меня». Артист Андрей Соцков становится заложником собственной неопытности (за которую его судить представляется странным, ведь опыт – это штука наживная) и «не вытягивает» тот объем работ, который должен тянуть как коренник.
«Пристяжные» Громов и Клинков вместо того, чтобы бежать и тянуть, то есть выполнять то, что они должны выполнять как пристяжные, берут на себя еще и половину от работы коренника, пока тот болтается впереди, не умея применить свою силу. Артисты Валентин Омётов и Евгений Зерин, кроме прямых обязанностей по отыгрыванию собственных ролей и движению вперед сюжета, невольно, согласно мощи своей, тянут чуть сильнее, чем нужно было бы при правильном распределении обязанностей внутри тройки, и в две спины «рулят» на поворотах, чтобы вместе с повозкой не свалиться в ближайший кювет.
Хорошо, что пристяжные в упряжке попались тёртые, жилистые, в кровь битые, пылью сытые, с большим опытом забегов на дальние дистанции: они и подстрахуют, и ритм подскажут, и скорость отрегулируют, не разгибая завернутой в дугу шеи. Плохо, что когда пристяжные со сцены исчезают, коренник в одиночестве все так же «не вывозит», и это сразу становится заметно. Не получается у него тащить и себя, и сани, чётко сфокусировать и заострить внимание зала на своем герое, и потому действие порой провисает, время растягивается и где-то над головами зрителей воспаряет птица-скука. Ненадолго лишь воспаряет, приземлиться и удобно устроиться ей не дает понукающий действие режиссерский кнут, но все-таки летает она порой на опасно низкой высоте.
Если не вдаваться в детали относительно того, кто сколько тащил, и не считать трудозатраты на «одну лошадиную силу», а подвести все вышесказанное под общий знаменатель и посмотреть получившуюся на выходе сумму, то в целом картина вырисовывается вполне приличная. Спектакль получается ярким, живым, интересным, легким и необычным, со своим неповторимым характером и доверительной интонацией дружеских посиделок, в которых веселые побасенки время от времени перемежаются внезапно наступающим общим молчанием – необходимой в таких задушевных разговорах логической паузой «для подумать».
Уморительно смешное здесь сменяется тихой задумчивостью, а закругляется история на совсем уж печальной ноте. Оставленный всеми Подходцев возвращается в то место, в тот дом, где прошли счастливейшие годы его молодости, где каждая вещь, каждая зазубринка на паркете, даже сами стены напоминает о близких, очень близких, когда-то близких людях, и остается ждать... Чего? Что друзья одумаются? Что прокутит свое наследство Клинков и помрет «престарелая» громовская жена, освободив слабовольного мужа от обязательств перед собой? Что они вернутся в его квартирку и все станет как прежде? Но не тщетны ли эти надежды? Не наивно ли ожидание? Вернутся ли друзья, даже если прокутят, похоронят и освободятся? Станет ли все как прежде, даже если друзья вернутся?
А может, ждет он чего-то другого? Но чего? И стоит ли ждать вместо того, чтобы жить?..
Подходцев сосредоточен, величественно спокоен и прекрасен в этом вечном ожидании и одновременно трогательно беспомощен в своем остро ощущаемом одиночестве. Он близок и понятен именно потому, что близко и понятно состояние внутренней опустошенности от потери родственной души, друга – каждый из нас за свою жизнь хоть раз так или иначе да терял кого-то…
Своеобразная «распаковка чемодана», «распечатывание» квартиры Подходцевым после прощания с друзьями, его диверсия с обманом – это такое «путешествие в обратно», прогулка по «пепелищу», возвращение «в прежние места», туда, где было хорошо, весело и счастливо жить. Путешествие приятное, но при этом грустное, почти до слез, потому что в таких возвращениях, в таком ожидании всегда скрыта не только надежда на возрождение былого, но и боль обреченности, большая вероятность не получить того, что хочешь получить.
На протяжении всего финала глядя на фигуру сидящего в потемках, в мертвой тишине и молчании терпеливого Подходцева не можешь отделаться от ощущения, что прав, прав был поэт. Наверное, и впрямь не найти того, что ищешь в «прежних местах», даже если очень хочется найти. Особенно, когда не просто возвращаешься туда мыслями, а продолжаешь существовать в этих местах физически, всем собою, по-настоящему...
Татьяна Кривчикова
