(Нижегородский театр драмы, «Господа Головлевы», режиссёр Искандер Сакаев)
«Господа Головлевы» – пожалуй, самое реалистичное и самое страшное произведение Салтыкова-Щедрина. В нем, в отличие от «Сказок» или «Истории одного города» нет явного гротеска, заключенного в фантастические формы Органчика или фаршированной головы. Преувеличение есть, да, доходящее порой до абсурда, но тем не менее, повествование не выходит за рамки изображения форм самой жизни. И тем печальнее читать этот роман, потому что понимаешь, что это все действительно правда, это наша русская действительность, этот типично русский сюжет про то, как лицемерие, ханжество и жадность убивают отношения между близкими людьми, приводя к гибели не только духовной, но к физическому вымиранию целой семьи.
Спектакль в постановке Искандера Сакаева в точности сохраняет эту атмосферу «вымороченности», царящую в семействе Головлевых. Отличие в том, что сценический жанр позволяет визуализировать многие вещи, которые в тексте выражаются вербально, поэтому в спектакле элемент фантастического периодически прорывается, создавая ощущение кошмарного сна, что в общем-то соответствует жанру, обозначенному режиссером – «умопомрачение в 2-х частях по одноименному роману».
Например, безудержное празднословие Иудушки, которое в романе, словно паутина, опутывает всех собеседников, очень выпукло показано в спектакле с помощью костюма героя, представляющего собой огромную связанную паутину. В результате возникает образ гигантского паука, кружащего по сцене и всех завлекающего в свои отвратительные сети.
Мотив паутины оказывается знаковым для всего спектакля: так, паутина Иудушки все более и более увеличивается по ходу действия, и в конце концов оказывается повешенной в углу сцены, образуя собой своеобразный «красный угол», готовый принять и укрепить героев в моменты душевного смятения. Элементы паутины имеются на костюмах всех героев – обитателях дома Головлевых, у кого-то меньше, у кого-то больше.
Этот момент принадлежности к вымороченному семейству хорошо показан в сцене прибытия Степана в Головлево – он меняет потрепанную военную шинель и фуражку на пальто с обвязанными крупной сетью обшлагами. Так на сцене реализуется мотив погребения заживо и образ дома-могилы, отчетливо звучащий у Щедрина в монологе Степки-балбеса перед прибытием в родительское имение.
В целом костюмы героев хорошо дополняют ощущение совершающейся на наших глазах фантасмагории: темно-грязные тона, причудливые, порой даже уродливые формы.
Созданию того же эффекта служит звуковое оформление спектакля: будь это металлический, отстраненный звук шарманки, сопровождающий диалоги Иудушки с «любезным другом маменькой» на кладбище (а может и не диалоги вовсе, а внутренние монологи героя, жизнь которого на сцене ведет обратный отсчет – от финальной сцены среди могил под завывание мартовской метели через всю жизнь к постепенному осознанию своего одиночества и своей виновности) или протяжные, унылые звуки, издаваемые дудочками, которые не только задают тональность, но и заменяют собой часть высказываний персонажей и служат смысловыми связками между сценами. (Так, например, посредничество Улиты в вопросе передачи наследства от умирающего Павла Порфирию решено именно таким образом – героиня буквально «насвистывает» Иудушке о том, что происходит в доме его брата).
Декорации предельно минималистичны и очень утилитарны: одна и та же деревянная конструкция выполняет роль мебели (на которой герои пишут, сидят, лежат, а Евпраксея даже разрешается от бремени), повозки (доставляющей Степана в Головлево), предсмертного одра Павла (на котором он «распят», будучи помещенным в вертикальное положение), и, наконец, креста, который взваливает на себя в финале Порфирий, готовый принять крестные муки, подобно Христу. Вся внешняя организация действия продумана до мелочей, создавая впечатление хорошей режиссерской работы и наличия единой постановочной концепции.
Расстановка актеров дополняет это впечатление слаженного ансамбля: действие на сцене часто организуется как бы в несколько уровней – зритель одновременно видит основное действие, происходящее на переднем плане, и в то же время на заднем плане происходят события, призванные дополнить главный сюжет. Значение заднего плана меняется от сцены к сцене: где-то это иллюстрация фантазий персонажей, где-то – их воспоминания, часто так организуются параллельные события, происходящие в разных имениях (так, например, показаны события, сопровождающие умирание Павла в Дубровине, и ожидание Порфирием смерти брата в Головлеве), в разных комнатах (так мы становимся свидетелями рождения Володьки, третьего сына Иудушки), в городе (судьба Анниньки и Любиньки и их жизнь в актрисах провинциального театра).
Ну и конечно, нельзя не упомянуть ключевой для всей постановки прием – сосуществования живых и умерших персонажей на одной сцене. Причем, если в начале спектакля мы можем отличить умерших по белой одежде, то постепенно и это оказывается невозможным – во втором действии Порфирий снимается свою гигантскую шаль и тоже остается в белой рубахе, тем самым демонстрируя все большее и большее погружение в мир безумия.
Постепенно все смешивается в этом царстве безудержных фантазий, горьких заблуждений, пьяных грез, пустых слов и жестов, слез раскаяния, остается одно чувство опустошения и бессмысленности всего происходящего. Бессмысленности не оттого, что происходящее на сцене не имеет смысла, а оттого, что смерть настигла или вот-вот настигнет всех без исключения героев и окажется, что с собой унести ничего нельзя, и накопленные годами стяжательства, прижимания, недоедания имения и капиталы оказываются никому не нужны и ничем не помогут, и не спасут от ужаса забвения.
Своеобразным рефреном звучат слова Арины Петровны: «Для кого коплю?», но сила инерции такова, что остановиться и изменить свою судьбу не в силах никто из членов вымороченного семейства. Прогресс, правда, в том, что в устах Порфирия это вопрос постепенно сменяется другим: «А где все?» Герой перед смертью все-таки испытывает некое прозрение, и символическое взятие на себя креста должно вселить в зрителя надежду, что «дорога длинная да ночка лунная» приведут его в обитель умиротворения и вечного покоя.
Талант Юрия Котова замечательно подходит для создания образа Иудушки, многие приемы найдены им бесподобно, образ получился выпуклым и фактурным, хотя… он чаще смешон, нежели страшен…
В этом плане женский главный персонаж – Арина Петровна, в исполнении Елены Турковой, оказался более подвижным. Актрисе удалось передать все грани этого сложнейшего характера и показать его в развитии: тут и опьянение собственной властью, и горечь обманутой матери, и чисто женское увлечение беременностью Евпраксеюшки, и осознание прошлых ошибок, и неумелые попытки исправить содеянное, и старческое бессилие, и мудрость существа, прикоснувшегося к тайне вечности, и многое, многое другое. Поэтому так импонируют зрителю непритворные слезы героини, оплакивающей участь детей Порфирия, и отзываются в сердце ее горькие вскрики «Петенька! Володенька!»
Замечательно выстроены образы двух других сыновей Арины Петровны – Павла (Алексей Хореняк) и Степана (Сергей Кабайло). Персонажи, лишь пунктиром намеченные у Щедрина, получили объемное воплощение, каждому из актеров удалось поймать главное в этих персонажах и тонко, без крайностей и перегибов, воплотить эти черты. Фантазии Степана, страхи Павла, стремление обоих героев уйти от реальности и от ответственности за сделанное и несделанное – все это прозвучало в актерских работах, прозвучало тонко и профессионально.
Вообще профессионализм актеров и режиссера очень ярко проявился в этом спектакле, потому что произведение чрезвычайно сложное, как в идейном, так и в художественном отношении. «Господа Головлевы» составлены Щедриным из цикла очерков, и несмотря на единство героев и основного сюжета, публицистическое начало в романе очень сильно. Благодаря работе режиссера спектакль не распадается на отдельные главы и повествования о судьбах разных персонажей, мы видим на сцене единое целое, выстроенное стилистически и композиционно. Актерский ансамбль не нарушает этого единства, несмотря на сложность постановочного замысла. Каждый персонаж проживает свой крестный путь на сцене, и тем больше заслуга актеров, что мы видим, насколько искренне и глубоко они переживают страдание своих героев.
Совершенно очевидно, что спектакль получился не массовый.Произведение, автор, тема – все это слишком располагает к философствованию, чтобы быть интересным и понятным зрителю, ищущему в театре только развлечения. Однако зритель думающий и неравнодушный, не боящийся погрузиться в «умопомрачительный» мир Салтыкова-Щедрина, несомненно получит удовольствие от замечательной, профессиональной работы Искандера Сакаева и прекрасных актеров Нижегородского драматического театра, и вместе с ними будет иметь возможность размышлять о роли семьи в судьбе человека, об участи русского народа, о его болях и бедах, об истинном и ложном смысле жизни.
И кто-то, наверняка, захочет вернуться еще.
Полина Янина, ассистент кафедры русской литературы
Института филологии и журналистики ННГУ им. Н.И. Лобачевского
