|
«Театральный перекресток» - это клуб любителей театра, место встречи театралов и профессионалов. Возраст значения не имеет! Как создается целостность спектакля, что в конечном итоге влияет на наше эмоциональное, интеллектуальное, душевное восприятие? Клуб «Театральный перекресток» для всех тех, кто хочет в этом разобраться. «Театральный перекресток» - это встречи зрителей и создателей спектаклей, в результате которых мы попытаемся узнать о театре что-то новое… |
|
Дорогие наши зрители и читатели, вы уже поняли, что на февральском «Театральном перекрестке» мы обсуждали спектакль в постановке Вадима ДАНЦИГЕРА по пьесе современного драматурга Ольги МИХАЙЛОВОЙ «Третья правда, или История одного преступления». Все, кто смотрел спектакль, равнодушными не остались, поэтому встреча прошла эмоционально, горячо и даже… страстно. Самое интересное в том, что эмоции возникали не по причине несогласия друг с другом, а потому, что о спектакле хотелось говорить и говорить. И о темах, которые спектакль поднимает.
Свою эмоциональную краску добавили гости «Театрального перекрестка», а точнее будет сказать, главные герои – заслуженные артисты России Александр МЮРИСЕП и Сергей БЛОХИН. Лев Толстой и Петр Столыпин.
Обмениваться впечатлениями стали до начала самого обсуждения - как только появился актер Сергей Блохин, который, конечно же, не мог не спровоцировать стихийный разговор… И все-таки мы попытались повести наш Перекресток в задуманном направлении и ответить на вопрос - какие режиссерские ходы есть в спектакле. Именно это должны были вспомнить участники Клуба. Ребята разделились на две группы: «драматургов» и «режиссеров». «Режиссеры», вспоминая спектакль, думали о режиссуре. «Драматурги» должны были подумать над тем, насколько уместны были режиссерские придумки, гармонично ли они вписались в спектакль и помогли ли раскрыть темы и проблемы, о которых написана пьеса. Вот с такого «ракурса» мы приступили к обсуждению спектакля «Третья правда, или История одного преступления». 
«Режиссеры» блестяще справились с заданием и вспомнили практически все: «фехтование» на зонтиках, сон Льва Толстого (так называемую «хирургическую» сцену), привнесенные режиссером «японские» мотивы, выход Столыпина в зрительный зал – когда к нему подбежала маленькая девочка, которую он взял на руки (по секрету скажем, что роль прелестной девочки исполнила дочка Сергея Блохина), разбрасывание листовок и другие моменты. Конечно, «режиссеры» вспомнили пронзительный финал спектакля, когда Толстой, Столыпин и Марья Крюкова ехали на дрезине по кругу и пели «Черного ворона». Говорили и о пространственном и световом решении спектакля, о музыке.
По мнению «режиссеров», все это не просто «оживляет» спектакль, но и делает его понятным, злободневным, смешным и философским одновременно. «Драматургам»… пришлось во всем согласиться с «режиссерами».
Так как на встрече присутствовали артисты, перекресточникам, конечно же, было в первую очередь интересно послушать их: как актерам работалось над историческими персонажами.
Сергей Блохин:
- Вы – молодцы, практически на все обратили внимание. Но… По пьесе Лев Толстой и Петр Столыпин встречаются только в финале, когда мы, наконец, едем в Пензу, чтобы разобраться в деле Марьи Крюковой. А все остальное в пьесе - письма, письма и письма. Когда мы приступили к репетициям, то стали решать, что же делать. И как. Текста много. Как артист говорю – текст сложный. В пьесе на половину листа (и даже больше) речь Столыпина о судебной реформе или высказывание Толстого. Конечно, наверное, можно было решить спектакль только как чтение писем. Но было принято иное решение: Лев Толстой и Петр Столыпин встречаются на сцене лицом к лицу. То есть на самом деле все сцены, связанные с нашей сюжетной линией, были придуманы - и вы все вспомнили. Могу добавить еще сцену – стрельба из пистолетов, сцена, когда кирпич влетает в окно. И вы, наверное, просто уже не застали сцену Петра Столыпина с Иваном Ивановичем Нефедовым (в исполнении Сергея Кабайло), когда перегорают лампочки. Столыпин встает на стул, Нефедов дает ему лампочки, и тот их саморучно ввинчивает. Убрали эту сцену, потому что на одном из спектаклей случился некий казус… Теперь лампочки лишь мигают. 
И, на мой взгляд, такое решение спектакля только помогает понять зрителям и сложный текст, и сюжет, и проблемы, поставленные в спектакле.
Сюжетная линия адвоката Яншина и Марьи Крюковой - чисто драматическая. Кстати, она не менее важная, а, может быть, даже и более, чем споры и перепалки Толстого и Столыпина.
Когда репетировали, мне всегда хотелось меньше философии и больше сцен, где Столыпин и Толстой проявляют себя как люди: живые люди. К сожалению, из пьесы были убраны некоторые куски текста, которые способствовали раскрытию именно характеров действующих лиц, что-то из их личного… Но это право режиссера.
Александр Мюрисеп:
- Кто-то из вас, наверное, знает, что спектакль «Третья правда, или История одного преступления» задумывался и как бенефис. Да, я вот решил впервые сделать бенефис… И у меня была идея, которую я долго вынашивал: поэтический спектакль с участием хора, где бы я читал стихи Бориса Пастернака. С этой идеей я обратился к Вадиму Иосифовичу Данцигеру. Она ему понравилась. Он не отказался от нее, но, тем не менее, сказал, что лучше поставить спектакль.
Он прислал мне эту пьесу, я прочел и понял, что такой пьесы в репертуаре нашего театра нет. И поставить ее на сцене нашего театра было бы замечательно: она написана в определенном стиле, острая, интересная. О распределении ролей тогда речи еще не было. А когда я узнал, что Вадим Иосифович видит меня в роли Толстого, я, конечно, сначала содрогнулся. Это мой любимый писатель. Во многом он мне близок своими идеями, мыслями и тем, как он жил, что делал, как отстаивал свои идеи. Он не просто говорил о них. Содрогнулся, но стал работать, конечно же. 
А когда начинаешь работать, то стоит задача – сделать живыми сложные тексты, мысли своего персонажа. Сделать их подлинными. Как? Они должны стать твоими… Тогда возникает и на сцене живое действие, подлинное: это столкновение, стычки, захлёстывающие эмоции. Лишь тогда и зритель в это может поверить, задуматься, понять.
Станиславский говорил: чтобы зритель поверил в ту историю, которая будет идти на сцене, сначала в это должен поверить сам актер.
Я много читал о Толстом, слушал его записи (сохранилось, к счастью, много записей с его голосом). Говорит он так спокойно… При этом был невероятно взрывным человеком, достаточно жестким, принципиальным. Он же воевал. Имел награды. Личность сложная. Настоящая. Поэтому играть Толстого интересно, но и ответственно.
Говорили и о названии спектакля. Почему такое длинное название? Почему третья правда? Пьеса Ольги Михайловой называется «История одного преступления». Режиссер Вадим Данцигер добавил «Третью правду». Выяснилось, что у каждого не только своя правда, но и своя «третья» правда. Тем интересней.
По традиции итоги встречи подвела Татьяна Васильевна ЦЫГАНКОВА, заслуженный деятель искусств России, художественный руководитель Нижегородского театрального училища. И у нее свой взгляд на «третью» правду:
- Горячее обсуждение сегодня получилось… По-моему, это объяснимо: пьеса интересная, спектакль своевременный.
Лично мне эта пьеса очень дорога. Она меня взволновала. Я считаю, что она вовсе не про власть. Пьеса о трагедии нашего народа, о том, что мы очень оторваны друг от друга. В ней автор сумел показать, кто где находится и чем живет. При этом написана она прекрасным языком, и в ней есть хорошо закрученный сюжет.
Так называемый «верхний слой» - наши гении: философ и писатель Лев Толстой и премьер-министр, экономист Петр Столыпин. По-моему, это две стороны русского характера. Надо сказать, что русский народ – народ талантливый. С одной стороны, артистичность, воображение, фантазия, духовность, замечательная чувственная природа, а с другой - разум, расчет, аналитика. Договориться они между собой никогда не смогут. При этом оба правы.
«Второй слой» - это адвокат Яншин. Русская интеллигенция. Яншин – безвольный, бессильный. Это мы с вами… Антон Павлович Чехов называл интеллигенцию «сволочной», но без нее нельзя. Никуда без интеллигенции. «Третий слой» - собственно народ. Раньше это было крестьянство. Сейчас народом мы называем электорат… В общем, народ. И пока гении говорят справедливые вещи о духовности, о нравственности, об экономике – о частной собственности, судебной реформе и т.д., народ в это время живет совершенно по своим законам, где духовное и разумное начала самым чудовищным образом трансформируются: из прекрасного нравственного чувства получается разнузданная чувственность, из разума и расчета – человек-зверь... А интеллигенция не суетится, не волнуется почему-то…
В этом современность пьесы, ее боль. Мы до сих пор разобщены и никак не можем соединиться. Эта наша трагедия. Пока мы не соединимся, мы не станем цивилизованной страной. Драматург в своей пьесе все это показал.
И в спектакле эта тема звучит: через режиссуру, через актерские работы, через созданное пространство, на которое вы обратили внимание. Вагон как вечное движение в никуда. Вечные разговоры, философствования, мы козыряем своей духовностью, а главную задачу, проблему нашу – решить не можем.
Да, Лев Толстой иногда смешной. Но в этом же ирония… Со сцены Толстой говорит: понять и простить, ударили по одной щеке – подставь другую. Это замечательные слова. Они о добре, о мире. Он говорит, а народ… чудит. При этом народ набожный: и в церковь ходит, и праздники религиозные отмечает, и постится. Но может убивать, бить, насиловать. «Бог простит…».
Мне кажется, пьеса об этом. И спектакль об этом. Заслуга театра в том, что он с академической сцены говорит об этом со зрителем…
